Беседа V (продолжение)

Приемы и способы, которые прежде использовали на душевнобольных, известны. К возбужденным и строптивым больным врачи относились как к диким зверям; в них хотели возбудить боязнь, страх, ужас. Телесные наказания, лечения рвотою были обыденным явлением; беснующихся прикрепляли ремнями к горизонтальной доске, которая вращалась с большою скоростью, и т. д. Основная точка зрения Ганемана в душевных болезнях была следующая: «я никогда не позволю наказывать сумасшедшего ударами и другими болезненными телесными наказаниями, так как за неумышленность наказания не существует и потому, что эти больные заслуживают только сожаления и от такого сурового обращения становятся постоянно хуже и вряд ли когда ни будь исправляются». Таким образом, он пользовал и вылечил в 1792 г. известного писателя Клоккенбринга. И тут, следовательно, Ганеман шел впереди. При лечении тифозной лихорадки Ганеман в 1790 году (т. е. за 30—40 лет ранее других) предписывал прохладительные средства, слабительные соли, водянистые напитки; относительно кровопускания писал, что это яд; рвотные средства и нарывные пластыри — вредны. «Хинная корка и крепкое вино в большом количестве почти всегда оказывали благотворное действие, если я во время был позван к больному». Кроме телесного и душевного покоя он советует как можно чаще освежать воздух. Ганеман был первым, который узнал о чесоточном клеще. Многие лекарства, целительная сила которых мало или не вполне была известна, он научился применять правильно и точнее определять круг их действий, что ему было скорее возможно, чем всякому другому, при его простых действиях у постели больного и тщательных наблюдениях. Что касается репутации Ганемана, как практикующего врача, то за недостатком места, я приведу только один (а их множество!) отзыв Медико-хирургической газеты (1799 г. II. 411): «Ганеман, как практикующий врач приобрел себе имя в Германии».

Уже в 1786 году он презрительно говорил «о молодых докторах». В 1786 г. в своей книге о мышьяке он восстает против тогдашнего жалкого состояния врачебного искусства, против дрянных врачей — самого страшного источника смерти», которые, между прочим, посыпали язвы порошком из чистого мышьяка, причиняя этим смерть больным и прочее. В 1791 году ему пришлось переводить у Монро, что шпанские Мушки разлагают болезненные соки. Ганеман замечает при этом (II. 248): «это обычное заблуждение, что нарывы, происходящее от нарывных средств, вытягивают только дурные соки. Если общая масса соков в своем кругообращении, вообще говоря, состоит из однородной смеси, и если выдыхающие отверстия кровеносных сосудов не испаряют, при прочих одинаковых обстоятельствах, весьма разнородную испаряющуюся материю, то ни один разумный физиолог не поймет, как может нарывное средство предпочтительно собирать и вытягивать к месту своего применения лишь одни вредные части соков. И действительно, пузырь под пластырем переполнен лишь частью общей сукровицы, которая набралась бы и в выпущенной из жилы крови. Но, по заблуждению этих близоруких людей, и кровопускания вытягивают лишь дурную кровь, а продолжительные слабительные средства выгоняют лишь дурные соки! Я прихожу в ужас от того вреда, который причиняют такие общепринятые глупости».

В 1790 году он сильно выступает против тогдашних преподавателей врачебного искусства. Для отыскания истины в путанице наблюдений и опытов, он очень скоро пошел по тому пути, по которому шли все великие врачи. Он назначал «простые предписания» в противоположность своим товарищам, которые лечили «смесями». В 1797 году Ганеман называет «простоту — высшим законом врача», а далее говорит: «как близок был великий Гиппократ к цели философского камня мудрых врачей — к простоте и более чем через 2000 лет после него мы не были в состоянии хотя бы на шаг приблизиться к этой цели и даже отстоим от неё немного далее!

«...Является вопрос: хорошо ли смешивать в одном рецепте различные лекарства, прописывать одновременно или непосредственно одно за другим ванны, промывательные, кровопускание, банки, компрессы и втирания, если желают поднять врачебное искусство на его высшую точку — лечить успешно и знать в каждом случае наверно, что произвели врачебные средства...»

«...Человеческий ум никогда не обнимает более одного предмета зараз и почти никогда не в состоянии произвести распределение двух сил, одновременно действующих на, один предмет, пропорционально их причинам; как же может он довести врачебную науку до большей достоверности, если он, по видимому, как бы нарочно, стремится к тому, чтобы заставить массу разнородных сил сразу действовать на болезненные состояния тела, причем он часто не знает определенно последних, равно как и первых в отдельности, не говоря уже о соединениях. Кто нам скажет, не действует ли вспомогательное или исправляющее средство в многосложном рецепте как основание, и не придает ли форму-дающее средство всей смеси другого направления? Если главное средство есть настоящее, нуждается ли оно еще во вспомогательном средстве? Не появляются ли большие сомнения в его соответствии, если оно требует еще исправительного средства? Или не требуется ли еще направляющие средства? Я осмеливаюсь утверждать, что всякая пара смешанных двух лекарств почти никогда не обнаруживает действия каждого из составных средств порознь на человеческий организм, но проявляет почти всегда различное, среднее, нейтральное действие, если мне позволено будет употребить выражение, относящееся до химических соединений. Чем сложнее наши рецепты, тем темнее становится во врачебном искусстве. Как же нам жаловаться на то, что наше искусство темно и запутано, когда мы сами его затемняем и запутываем? И я когда-то чах от этой лихорадки; школа меня заразила».

«Гиппократ выбирал из одного рода болезней самые простые; эти он в точности наблюдал, эти он подробно описывал. В этих простейших болезнях он давал отдельные, простые средства из малого, возможного в то время запаса. Этим способом возможно было видеть то, что он видел, делать то, что он делал. Ведь не будет же, надеюсь, противно приличию обращаться с болезнями так просто, как это делал этот действительно великий муж? Кто увидит, что сегодня я даю другое лекарство, чем давал вчера, а завтра снова другое, тот, конечно, заметит, что я колеблюсь в способе лечения; если же увидят, что я смешиваю друг с другом в одном и том же рецепте два, три предмета, то пусть смело скажут: «этот человек в беде, он сам хорошенько не знает, чего он хочет; он спотыкается. Если б он знал, что одно средство есть настоящее, то он бы не прибавлял другого, а тем более третьего!» Чтобы я на это возразил? Прикрыл бы рот рукою! Если меня спросят, какой характер действия хинной корки во всех нам известных болезнях, то я сознаюсь, что мне об этом мало известно, несмотря на то, что я часто и много давал ее при себе и без примеси. Если же меня спросят, что сделает хина в смеси с селитрой или еще с третьим каким-нибудь телом, то я сознаюсь в полном моем незнании и упаду на колени, как перед божеством, перед тем, кто мне это разгадает», и т. д.

Можно было бы еще очень много сказать об его нападках на многосмешение средств в рецепте. Никто, ни один врач не проповедовал этой важной истины с такою энергиею и искренностью убеждения, как Ганеман.

В начале 1792 года неожиданно умер австрийский император Леопольд II, который заболел воспалением подреберной плевы и скончался от четырех кровопусканий, когда врачи заявили, что он вне опасности. Тогда Ганеман выступил обвинителем и пригласил печатно докторов оправдать себя.

В 1805 году Ганеман делает следующее заявление: «Если исключить то, что сделали несколько выдающихся мужей, Гезнер, Штерк, Келлен, Александр Косте и Виллемет, тем, что применяли в известных болезнях или испытывали на здоровом организме простые лекарства, одни без примеси, то все остальное, исходящее от врачей, есть исключительно только одно личное мнение, заблуждение и обман».

Во времена Ганемана все это было делом неслыханным или «наглостью», как уверяли аллопаты. Со времени Парацельса ни один врач не осмеливался доказывать с такою прямотою и таким мужеством всю негодность образа действий тогдашних врачей. «Надо же когда-нибудь громко и публично высказать это — писал он в 1808 году — и да будет заявлено открыто и во всеуслышание: наша лечебная наука нуждается в коренном преобразовании с головы до ног... Ни одна наука, ни одно искусство, даже ни одно ремесло не ушло так мало вперед со своими веком и ни одна наука не закоснела настолько в своем прежнем несовершенстве, как врачебная наука. Следовали то одной, то другой методе, то одному, то другому учению, и если новейшее казалось непригодным, возвращались к старому, уже прежде заброшенному. Лечили всегда не на основании выработанных правил, а по личным взглядам, из коих каждый был тем хитрее и ученее, чем менее он был пригоден, так что мы ныне дошли до того, что хотя имеем злосчастную возможность безнадежно выбирать себе один из методов, которые почти все одинаково бессильны, но не имеем никакого определенного руководства для своих действий, никаких твердых правил лечения, которые были бы признаны наилучшими. Каждый поступает так, как преподает его школа и как указывает ему воображение, и каждый находит в неисчислимом запасе разных мнений — представителей, на которых он может сослаться».

Но пойдемте далее по историческому пути гомеопатии. Как известно (и это не подлежит сомнению), испытания лекарств производились на здоровом теле. «Но, — говорить Ганеман, — со времен Диоскорида во всех фармакологиях, вплоть до новейших сочинений этого рода, почти ничего не говорится об отдельных лекарствах, о том, каково их специальное, существенное действие, и кроме указаний на предлагаемую пользу их против того или другого патологического названия болезни упомянуто лишь: содействуют ли они отделению мочи, испарине, выхаркиванию мокроты или месячному очищению, и особливо производят ли они очищение желудка» и т. д.

Ганеман первый обратил это испытание в метод. Уже в 1790 году он делал опыты с лекарствами на своем собственном теле. В 1796 году он пишет в журнале Гуфеланда, что отыскивание специфических средств есть самая желательная и похвальная задача, но жалуется на полный недостаток каких-либо данных для их нахождения. «Нам остается только одно — испытать лекарства, подлежащие исследованию, на собственном теле. Эту необходимость сознавали во все времена, но обыкновенно вступали на ложный путь, применяя их - лишь эмпирически и наугад - прямо к болезням». Таким путем, разъясняет он далее, особенно при многосоставных смесях, не могло быть собрано много достоверных указаний опыта.

«Истинный врач, которому дорого усовершенствование его искусства, должен руководствоваться относительно лекарства лишь двумя данными:

«Во первых, какое действие производит каждое из лекарств само по себе, в том и другом приеме, на здоровое человеческое тело», и

«Во вторых, чему научают нас наблюдения над его действием при той или другой простой и сложной болезни».

Стремления Ганемана были направлены к тому, чтобы положить основание физиологической фармакологии. Первая его попытка в этом отношении была сделана в 1805 году и он говорить в своей «Опытной Медицине»:

«Вещества, называемый лекарствами, суть противоестественные возбуждения, способные лишь видоизменять наше здоровое тело. нарушать жизнь и отправления органов и производить неприятные ощущения, одним словом, делать здорового больным».

«Нет лекарства, которое не имело бы такого влияния, а если оно не имеет его, оно не есть лечебное средство, без всякого исключения».


<<Назад

Читать далее>>


 

© 2013 Медицинские беседы. Powered by Kandidat CMS (0.0048 сек.)