Беседа VII (продолжение)

Итак, мы знаем, что в теории аллопатия придает небольшое значение симптоматическому методу, да, кроме того, понимает его по-своему на практике. Между тем, эта система в медицине, преследующая гомеопатию из принципа, постоянно себе противоречит. Например профессор Гергардт (№ 90 Deutsch Med. Ztg. 1885 г.) пишет:

«Диагноз должен охватывать все существующие налицо болезненные изменения и не должен ограничиваться навязыванием больному одного названия болезни. Он должен разобрать и объяснить все существующие в теле анатомические и физиологические изменения и раскрыть их происхождение и взаимное отношение. Диагноз должен основываться гораздо больше на многостороннем исследовании, чем на односторонних симптомах. Неподвижные и шаблонные правила не могут обеспечить искусства диагноза. Единственно только полное собрание симптомов и их разумное взвешивание доставляет высокую степень вероятности. За исключением совершенно поверхностно лежащих случаев, каждый диагноз основан на вычислении вероятностей. Чем более признаков определенного значения будет поставлено на счет, тем основательнее будет результат.

На основании того, что в теории аллопатия будто бы исключительно доверяет объективным признакам болезни и на них строит свое лечение, противники её обвиняют, что она лечит форму, название болезни, а не корень или саму болезнь.

Еще Гиппократ учил, что «название болезни имеет для врача второстепенное значение». Конечно, под словом название, он подразумевал форму. Так как, при исследовании болезненного процесса, ему прежде всего бросалось в глаза нарушение равновесия организма и задача медицины заключалась для Гиппократа главным образом в восстановлении этой наружной гармонии, то, разумеется, он мог придать форме болезни лишь второстепенное значение. И действительно, какая выгода больному, да и самому врачу от окрещивания каждой формы болезней известным именем. Разве это имя или подведение болезни под известную рубрику или форму служит ручательством больному, что его болезнь понята безошибочно, а врачу, — что он имеет верное средство для излечения этой формы болезни? — Ничуть. Мы хорошо знаем, как определительно высказывается аллопатия относительно незнания ею производящих причин человеческих болезней, с своей строго научной точки зрения. Раз причину невозможно определить, то что же остается высматривать, выслушивать и выстукивать врачу в организме больного? Стремление состоит только в определении формы болезни известного органа или целой полости, а затем остается лечить местную болезнь, а не корень её или причину. Если причин бесчисленное множество, так что всякий предмете в природе, каждое событие, всякое явление в теле могут сделаться болезнетворною причиною, то сколько же существуете форм каждой болезни? Благодаря тому, что форме болезни придают первенствующее значение, в общежитии привыкли болезнь называть именем формы, а не корня её или причины, а наука разделила бесчисленное множество форм на специальности. Вряд ли будет ошибочно, если скажем, что форм болезней больше, чем людей на свете. Поэтому изучить их, согласно стремлению современной медицины, не может никакая наука с миллионом представителей.

Доктор Ковнер говорит, что история медицины дает нам более точное и более полное понятие о фактах, из которых составляется медицина. Так, еще недавно, все тяжкие лихорадочные формы сводились к «тифозным горячкам». Древние авторы, напротив, показывают нам, как многочисленны виды лихорадочных болезней с тяжким характером, которые в сущности не что иное как послабляющие формы. История, следовательно, исправляет здесь заблуждение новейшего времени. Без неё мы не знаем различных изменений, какие претерпевали болезни во времени и пространстве, не говоря уже о том, что есть болезни, о существовании которых мы узнаем только из описаний древних авторов. Окружающая среда, социальные и атмосферные перевороты неотразимо влияют на изменение самой конституции болезней. От того воспаления легких, мозговых оболочек и проч. видоизменяются сообразно со временем и местом.

И, несмотря на эти наблюдения древних ученых, скажем мы, все-таки они не могли отрешиться от принципа, что вся жизнь человека и все его болезни — зависят от крови и тех соков, которые вырабатываются из неё. Они, следовательно, еще лучше нас знали, что форм болезней множество, но пришли к убеждению, что заниматься лечением форм — излишний труд и несбыточная надежда.

«Наблюдения в медицине — говорить Дарамбер (Histoire des sciences medicales. Paris, 1870. I, 8—10) — не похожи на наблюдения в физике и химии. В области этих последних явления вполне определенные и стойкие могут быть воспроизводимы по произволу. Напротив того, в медицине органические, физиологические или болезненные явления носят слишком резкую печать места, века, расы, темперамента, времени года и других различного рода обстоятельств; они так часто подвержены изменениям в силу движений жизни, что сегодняшнее наблюдение не может с точностью походить на вчерашнее. Нельзя воссоздать во всем объеме воспаления легких, ни наблюдать двух вполне тождественных случаев».

Немаловажно обвинение аллопатии также в том, что она, направляя лечение внутренних болезней прямо на больные органы, т. е. желая делать лечение по возможности чисто местным, действует на здоровые части и зачастую поражает их гораздо более, чем облегчает больной орган. Доктор медицины Бразоль отлично иллюстрировал это положение в одной из своих лекций о гомеопатии. «Возьмем — говорил он — ложный круп. Терапевтическими показаниями для врача старой школы является одно из следующих или чаще все вместе: вызвать рвоту и испарину, произвести раздражение кожи, поставить мушку или горчичники, дать слабительное, умерить раздражительность нервной системы и т. д. Во всех этих случаях производится насильственная атака на здоровые части организма: производится рвота, при совершенно здоровом состоянии желудка; вызывается пот, т. е. усиленная и ненормальная деятельность кожи, или производится её воспаление посредством мушки, при совершенно здоровом и нормальном состоянии кожи; дается слабительное, положим каломель, т. е. раздражаются кишки, да уже кстати за одно и печень, при совершенной невинности этих органов в соответствующем местном заболевании; умеряется раздражительность нервной системы посредством оглушения или угнетения нормальной деятельности здоровых частей мозга. Словом сказать, производится анестезия, наркоз, оглушение, угнетение, раздражение и воспаление всех здоровых частей тела, между тем как больная часть — центр тяжести всего заболевания — оставляется без всякого внимания. Больного человека хотят вылечить тем, чтобы привести в больное состояние здоровые части его организма, т. е. сделать его еще более больным».

Можно было бы представить еще много примеров потрясения всего организма аллопатическим лечением, но это завело бы нас слишком далеко. Казалось бы, у всякой системы лечения должна быть единственная цель — удалить болезненный процесс, что и достигается такими дозами, которые проходят безвредно для всего организма и, касаясь больного органа, вызывают в нем целительную реакцию. Рациональною терапией, без сомнения, будет также и та, которая выполняет требование Гиппократа «прежде всего не вредить», и, по словам профессора Россбаха, «стремится не причинять вреда в болезнях и отстранять внешние вредности». Здесь прошу позволения разъяснить еще следующую подробность. Мои собеседники, также как и я, склонны, вероятно, понять под словом «местное» лечение, совершенно иное, чем подразумевается аллопатическою терапией, хотя бы такого авторитета, как профессор Манассеин (лекции «Общей Терапии», стр. 25—27). Аллопатия понимает слово «местное» в совершенно механическом смысле. Так, профессор Манассеин, радуясь стремлению современной аллопатии направить лечение внутренних болезней прямо на больные органы, разумеет в этом: промывание желудка, вырезание привратника желудка, операции кисты и заворота кишок, расширение гортани, впрыскивания лекарственных растворов прямо в легкие и т. д. Мы же далеки от подобной мысли и понимаем местное лечение не в смысле удаления весьма важных для жизни органов и не можем допустить, например, что впрыснутое в легкие лекарство останется лишь в легких и никуда не перейдет с кровью. Другой профессору Гёксли, высказывает надежду, что со временем фармакология доставить терапевту возможность действовать в любом направлении на физиологические функции каждой элементарной клетки организма, но весьма забавно представление его о приведении в исполнение этой возможности. Он надеется, что вскоре станет возможным вводить в экономию человеческого организма такие механизмы, которые, на подобие хитро придуманной торпеды, будут в состоянии проложить себе путь к известной группе живых клеток и произвести между ними взрывы, оставляя все другие клетки не тронутыми и не поврежденными. Представьте себе, что такая надежда родилась у аллопата, не умеющего лечить иначе как атакою на весь организм и не допускающего никакого смысла в малых дозах. Сбыточная ли такая надежда у тех, кто удаление больного органа с помощью ножа называет местным лечением, и не доказывает ли эта надежда, что аллопатия позабыла о существовали крови в человеческом организме, которая соединяет все органы между собою и питает их. Если мы скажем, что гомеопатия уже осуществила эти надежды и достигла локализации действия лекарственных веществ, то аллопат, пожалуй, по обычаю, накинется и обвинит в невежестве.

В данном случае, как и всегда, не трудно обличить аллопатов в противоречии. Так, в противоположность проф. Манассеину, знаменитый проф. Россбах пишет (1. с. S. 14):

«Было бы заблуждением местное лечение противопоставлять фармакотерапии в собственном смысле и думать, что только местно приложенное средство — действует местно. Ибо многие средства, воспринятые кровообращением из желудка или иной всасывающей поверхности, оказывают более или менее тесно ограниченное местное действие, под условием достаточно малой величины данного приема; так, дигиталис действует на сердце, стрихнин — на спинной мозг, пилокарпин и апоморфин — на потовые и слизистые железы, так что даже при местном применении этих средств едва ли можно себе представить более тесное ограничение их действия».

Проф. Шрофф (S. 282) пишет: «чрез какой бы орган не вводилась сулема в организм, она всегда вызывает воспаление желудка и толстой кишки и пр. Серная ртутная мазь (S. 21) при втирании её в кожу вызывает те же физиологические и терапевтические результаты, как и внутреннее употребление ртути».

Профессор Нимейер, в своем руководстве частной патологии и терапии (Bd. I, S. 539) жалуется, что игнорируют прекрасные эксперименты Мажанди и Будге, доказавшие, что рвотное действие ипекакуаны и рвотного камня (Tartarus emeticus) происходит не вследствие сильного раздражения слизистой оболочки желудка, но вследствие воспринятия их в кровь. Впрыскиванием рвотного камня в вены Мажанди вызывал рвоту даже в тех случаях, где желудок был вырезан и заменен пузырем.


<<Назад

Читать далее>>


 

© 2013 Медицинские беседы. Powered by Kandidat CMS (0.0015 сек.)