Беседа XI (окончание)

«Мы нередко слышим подобные вопросы: «сделала ли медицина хотя один шаг вперед со времен Гиппократа?» Нам также говорят на основании высших авторитетов, что «наука терапии находится в отсталом и неудовлетворительном положении». Д-р Уилкс (Wilks) говорит: «нам трудно сказать, на каком основании мы действуем, когда прописываем на клочке бумаги лекарства для всяких страданий, с какими бы ни явился к нам пациент». Другой врач сознается, что «все мы, в наших ежедневных применениях средств для лечения и облегчения болезни, должны сильно чувствовать недостаток в более точных познаниях, в более широкой цели и в более определенных и верных указаниях лекарств, посредством которых можно предотвратить и уничтожить болезненные процессы… Желательно, чтобы врачебное искусство было поставлено на менее шаткое и более доказательное, действительное и разумное основание». Наконец, нам говорят, что «врач не только не ждет успеха от лекарств, но что он достигает наилучших результатов, когда вовсе не дает лекарств и заставляет пациента полагаться исключительно на его высшие познания».

«Имея перед собою подобные признания и слыша, как я со всех сторон слышал, заявления врачей, имеющих большую практику, что они не верят, чтобы лекарство могло исцелить болезнь, не удивительно, что и я, разочарованный в моих эмпирических рецептах, потерял веру в мое призвание и решил не давать никаких лекарств. В продолжение долгого периода я следил за тем, как мои больные после принятия самых невинных, горьких и сладких лекарств поправлялись так же быстро, как тогда, когда я их угощал рецептами, которые могли считаться совершенно «правоверными». Я также наблюдал за больными одного врача, имевшего полную веру в целебную силу больших смешанных лекарств, и заметил, что, будучи освобождены от них и перейдя к совершенно бездейственным жидкостям, они выздоравливали гораздо скорее, чем под предыдущим режимом. Некоторое время я радовался, что не приносил вреда лекарствами, но, тем не менее, недоумевал, какую же пользу мог я принести, если таково было искусство медицины».

«В пациентах недостатка не было, мои материальные средства увеличивались; больные, которые советовались со мною, верили, что мои лекарства исцеляли их. Тогда явилось искушение, сильное и опасное, навсегда удовольствоваться этим. Но я решился выкарабкаться из этого болота терапевтической апатии».

«Я начал теперь изучать лекарства не по их академической классификации, как возбуждающие, наркотические и т. д., а старался рассмотреть, какие нервные агенты были источником разных производимых ими эффектов. Так, я изучал сон, производимый различными наркотическими средствами, действие различных лекарств на различные ткани и патологические изменения, происходящие в этих тканях во время действия лекарств. Одним словом, я старался изучить фармакологию и достигнутое мною таким образом знание применить на практике у постели больного. Я старался в каждом случае выбрать такое лекарство, которое (как то показал опыт над здоровым организмом) действовало именно на больную ткань или больной орган. Например, при водяной, вместо того, чтобы пытаться уменьшить количество жидкости слабительными, мочегонными и потогонными, считающимися по теории полезными в подобном случае, я теперь давал такое лекарство, которое, в случае водянки от расстройства сердца, действовало бы, благодаря своему специфическому влиянию на сердце и нервы, причастные к болезни. Таким образом, я приносил пользу. Но что, если в каком-либо случае моя теория относительно расстроенного органа или больной ткани оказалась бы ошибочною, или специфическое действие лекарства случайно повлияло бы неправильно, или же, например, мое намерение ускорить или замедлить движение сердца, будучи только результатом моего ошибочного понятия, оказалось бы опасным? Это могло легко случиться и, без сомнения, часто случалось. Все-таки, подобный образ действия казался более рациональным, чем старый, когда я старался заглушать боль опиумом, останавливать кашель сциллою, насильственно возбуждать аппетит горькими лекарствами, прекращать понос вяжущими средствами, вызывать понос и пот при запоре и сухой коже».

«Определенное и неизменное действие, производимое лекарствами на здоровых людей, давало хотя небольшой проблеск света, и я начал отыскивать, какие изменения производятся в организме лекарствами, данными ради опыта здоровым людям. Эти изменения часто были поразительно схожи с хорошо известными формами болезни».

«Я теперь начинал надеяться; у меня явилась мысль, что настоящая и лекарственная болезни были фактами, которые, проявляясь так правильно в своих следствиях, должны быть каким-либо образом связаны вместе так, чтобы послужить объяснением существующего между ними отношения».

«Поэтому, при изучении лекарственных симптомов, я не пытался углубляться в вопрос, какого именно рода и в какой: степени эти лекарства производили изменения в строении, а старался узнать, как они действовали. При этом я не мог не убедиться, что эти лекарственные симптомы суть следствия природных стремлений организма уничтожить яд и что противодействие им заставило бы их прекратить свое целебное влияние; следовательно, нужно не противодействовать им, а помогать».

«Какое же действие симптомов в болезни? Уверен ли я, что им нужно противодействовать? Веря, как я верую, в vis medicatrix naturae, не должен ли я верить, что в болезни эта целительная сила организма находится в действии для того, чтобы произвести, если возможно, излечение, и что эти старания произвести излечение вызывают известные сложные изменения, которые я не могу описать, но следствия которых являются моему наблюдению под видом симптомов?»

«Между тем всё мое терапевтическое учение состояло в том, что нужно побороть эти симптомы лекарствами, действующими в противоположном направлении. Неужели я шел против природы?... Какой ошибочный и опасный образ действия!»

«Итак, я должен был сделать выбор. За исключением простых временных облегчений болеутоляющими средствами, удаления задержанных выделений слабительными и поддержания больных возбуждающими и укрепляющими средствами (помощь, которую требовало от меня простое чувство человеколюбия), мне оставалось или избегать всякого вредного противодействия целительной силе природы, или работать вместе с этою благодетельною силою, - работать с природою, помогать выздоровлению, действуя моими лекарствами в том же направлении, как болезненные симптомы. Каким же образом мог я достичь столь желанной цели?»

«Следующим моим шагом было узнать, почему те немногие «специфические» средства, которыми обладала традиционная медицина, оказывались целебными; узнать, если возможно, почему в подходящих случаях хинин излечивает перемежающуюся лихорадку, Colchicum - подагру, Phosphorus - невралгию, Arsenicum некоторые накожные болезни. Я мог вполне положиться на то, что эти лекарства были действительно целительными средствами в данных случаях; но почему они излечивали, какое действие каждое из них имело на организм и каким образом они были найдены - этого никто не мог мне сообщить».

«Лучи света теперь быстро один за другим стали проникать во мрак, царствовавший в терапии. Появилось сочинение, или, вернее, новое издание сочинения Рингера: «Handbook of Therapeutics», заключающее в себе много специфических средств, употребляемых в малых дозах и по одному зараз, а не в многосмешении. Много раз приходилось мне на деле убеждаться в верности намеков Рингера. Пациенты, которые должны были хворать, и при старой терапевтической системе хворали бы целые недели или дни, выздоравливали через несколько дней или часов».

«Почему Ipecacuanha излечивает некоторые виды рвоты? Это лекарство проявляет специфическое влияние на нервную силу здорового желудка, производя именно ту форму рвоты, которую в больном человеке оно излечивает».

«Почему Cantharis излечивает задержание мочи и воспаление мочевого пузыря? Это лекарство специфически вызывает это страдание».

«Почему Mercurius corrosivus излечивает дизентерию? Во всех случаях отравления этою солью, о которых я когда-либо слышал или читал, дизентерия являлась выдающимся симптомом страдания».

«Эти и подобные им другие лекарства, имеющие специфическое действие, должны были бы, согласно традиционной терапии, ухудшить состояние моих пациентов. Но они излечивали, хотя вызывали те же усилия природы, какие проявлялись в симптомах именно тех болезней, для которых они оказывались целебными. Итак, вот каким образом я мог работать с природою: я мог подталкивать там, где она тянула».

«Я принялся теперь тщательно искать для каждой болезни, бывшей под моим наблюдением, такое лекарство, которое вызывало бы симптомы, насколько возможно схожие с теми, которые я желал вылечить. Во многих случаях мне удавалось найти такое лекарство. Приведу здесь два очень явных примера:

«1. Четырехлетний ребенок страдал конвульсиями, причину которых я не мог найти. Конвульсии имели особенный характер. Заметно было загибание тела назад (opisthatonos), лицевые мускулы были неподвижны, ребенок кричал как бы от острой боли и живот его был тверд. Не получив удовлетворительного результата от хлороформа, морфия, белладонны и бромистых соединений и видя, что приступы становятся всё чаще и чаще и грозят смертью, я стал давать больному, состояние которого так походило на отравление стрихнином, по 1/4 капли тинктуры Nux vomica каждые четверть часа, и продолжал это несколько часов сряду; мой пациент мало-помалу впал в спокойное, ослабленное состояние, заснул крепко и выздоровел».

«2. Один очень умный десятилетний мальчик после дифтерита страдал параличом. Он отчетливо описывал свои ощущения: ноги его сначала стали холодеть, потом онемели; за этим последовала потеря сил в ногах, потом это чувство распространилось до поясницы; он говорил с трудом, но ум его был ясен и т. д., представляя совершенную картину отравления Сократа болиголовом (Conium). Conium через несколько дней возвратил здоровье этому мальчику».

«Если читатель следил за развитием моей мысли, то его не удивит, что я теперь стал приобретать книги с отчетами о симптомах, вызываемых лекарствами в опытах над здоровыми людьми. Я хотел изучить симптомы, производимые лекарствами в здоровом организме для того, чтобы быть в состоянии применять их в тех болезнях, симптомы которых наиболее сходны с симптомами, вызываемыми этими лекарствами у здоровых. Для меня было непонятно, почему мне не были указаны эти книги, когда я был студентом, и почему последователи традиционной медицины презирали и избегали людей, которые так много трудились над этими книгами, с таким самопожертвованием производили над собою опыты и дали профессии ключ к употреблению лекарств, действие которых они подробно описали».

«Что касается меня, то с тех пор, как мои труды, направляемые законом подобия, стали увенчиваться успехом, с тех пор, как такой яркий свет проник в окружавший меня прежде мрак и дал мне уверенность в медицинской практике, сделав ее наслаждением, тогда как прежде она возбуждала во мне только разочарование и отвращение, я сознаюсь, что я смотрю на этих людей как на своих величайших благодетелей».

Таким образом этот врач, как и многие другие, сделался гомеопатом.


<<Назад

Беседа двенадцатая>>


 

© 2013 Медицинские беседы. Powered by Kandidat CMS (0.0016 сек.)