Беседа XVI (продолжение)

«Однако сегодня передовая статья из рук вон плоха, в ней нет никакого смысла.... Нервозетти пропускает ее и переходит ко второй странице, где красноречиво описываются потрясающие сцены пожара в Парижской Opera Comique. Но когда же оставят они в покое этот пожар. Бедные жертвы! Уж пятнадцать дней, как они похоронены, и от чрезвычайного усердия писак они вряд ли воскреснут. Общественная подписка в пользу пострадавших от этого несчастий дала уже более двух миллионов: сумма, достаточная для того, чтобы сделать их богачами и построить кроме того новый театр...

«Но, Бога ради, когда же они перестанут!

«Нервозетти переходит к городской хронике. - Одно столкновение поездов, два пожара, мальчик, искусанный бешеною собакою... Сколько несчастий!... Но неужели же хроникер не мог найти что-нибудь повеселее, что-нибудь освежающее ум? Неужели на этом свете нет ничего кроме пожаров, самоубийств и бешеных собак?

«Нервозетти бросил от себя газету и сел у окна скучающий, злой, раздосадованный. Он выпил кофе и, перед тем как уйти по своим делам, сел писать нужные письма.

«Вчера перо его быстро бегало по бумаге; сегодня же он останавливается при каждой запятой, не находя ни слов, ни мыслей. - Когда мне является мысль, мне не достает слова, а когда я уже написал слово, оно не согласуется с моею мыслью. Я становлюсь с каждым днем всё глупее. Скоро я должен буду совсем отказаться от писания писем!

«Он насилу написал три письма, но правая рука очень устала, а шею его стянуло точно кольцом. Душевное настроение еще более ухудшилось.

«Вот оно, мне не следовало пить кофе. Я теперь нервнее обыкновенного. Всегда должно покоряться первой, менее дурной идее.

«Нервозетти отправился в банк, где не поздоровался ни с привратником, ни с секретарем, ни с кассиром: он их всех презирал без всякой причины. А затем он накинулся на самого себя, недовольный совершенными тремя несправедливостями. Он зажег сигару и скоро дал ей потухнуть. Много неотложных дел ждало его на рабочем столе, но он не обращал на это ровно никакого внимания. Заложив руки в карманы, он долго сидел, проклиная свои нервы и врачей, не умеющих лечить их.

 «Он решительно поднялся, вышел на улицу и в течение одного или двух часов бродил по городу, рассматривая витрины, вновь полученные книги и находя всё противным, глупым, безвкусным. Проходя по улице Мартели, мимо оптического магазина, он увидел, что барометр значительно упал со вчерашнего дня.

«Вот чем объясняется мое нездоровье! - воскликнул он и это объяснение несколько приободрило его, так что когда Нервозетти вернулся домой к завтраку, он выглядел уже немного лучше.

«Но увы! Это состояние длилось не долго. Петр, по обыкновению, принес для своего господина яйца, и тот их съел; затем он подал ему прелестнейший бифштекс в мире, поджаристый, сочный, но Нервозетти только отрезал кусочек и не съел его. Он почувствовал вдруг отвращение к говядине, которая отдавала мертвечиной.

«Это невозможно, невозможно! - Бифштекс был отослан на кухню.

«Он через силу глотает кусочек сыру, и тягостный, недостаточный завтрак окончен.

«Нервозетти возвращается в банк, где ему удается поработать несколько часов. Два-три приятных визита развлекают его; в особенности один старый друг, которого он не видел много лет, растрогал его до глубины души; он воодушевляется и с горячностью и возбуждением предается общим воспоминаниям.

«После посещения этого друга Нервозетти более часа не думает о своих болезнях, и душа его преисполнена юношеских воспоминаний, так внезапно вызванных в ней этим неожиданным визитом. Он размышляет о том, как бы удержать друга во Флоренции, как бы приискать для него место, должность, квартиру недалеко от своей. Ему кажется, что у него нет более ни родных, ни других друзей, и его сердцем овладевает новый энтузиазм, новая страсть, которая поглощает ого всецело, не оставляя совсем места для другого чувства.

«Но вот он выходит ив своей рабочей комнаты, которая была ярко освещена лучами заходящего солнца, и чтобы добраться до столовой, ему необходимо пройти довольно темный коридор; вдруг его глаза ослепляют два быстро исчезающих огня. Он пугается, полагая, что ему грозит удар; он бежит в зеркалу, весь дрожа осматривает себя, ощупывает пульс и, чувствуя сердцебиение, бросается на кровать в нерешимости, посылать ли или не посылать за врачом.

«Наконец, он снова приходит в себя и повторяет опыт: он быстро входит из очень светлой в очень темную комнату, и снова его поражает то же явление... Следовательно, это не прилив крови к мозгу, а, вероятно, естественное явление, случающееся со всеми, явление, которого я только не могу сразу сообразить. Расспрошу у друзей, поговорю об этом с доктором.

«Между тем наступил обеденный час, и Нервозетти, от неожиданной ли радости вследствие приезда старого друга или от потрясения вследствие испуга, ел с громадным аппетитом, почти с обжорством, так что преданный камердинер, давно уже знающий его, в вежливой форме заметил хозяину, что он слишком много ест и может испортить себе желудок...

«Однако, тот отлично поел, чего с ним давно уже не бывало, и после обеда чувствовал себя таким бодрым, что даже отправился в театр, где прекрасно провел время.

«Возвращаясь поздно ночью домой, он завернул еще в кофейню, где выпил пуншу; это его еще более приободрило, и, напевая, он отправился к себе, с удивлением констатируя, что его душевное настроение меняется каждый день и что он как бы образует собою 365 различных личностей в течение года, а иногда и более в течение одного только дня.

«Нервине Конвульси за тридцать лет; она замужем и имеет четверо детей. Она худощава, высока, но имеет прекрасный цвет лица, она никогда не переносила тяжелых болезней и, насколько может припомнить, только однажды подверглась кратковременному приступу лихорадки. С другой стороны, однако, она вечная страдалица, и её страдания так изменчивы, так странны, так сложны и необыкновенны, что приводят в крайнее смущение не только её супруга, но и призываемых к ней врачей.

«Во время одного из внезапных и повидимому угрожающих жизни припадков зовут первого попавшегося врача, и тот, не знавший больной до того времени, испуганный, ставит самые страшные диагнозы: менингит, спинальная апоплексия, острый перитонит, начинающаяся чахотка, порок сердца; предсказание делается самое осторожное.

«Между тем, после всех этих страшных диагнозов и грустных предсказаний, является старый врач, знающий больную с детства, и, осмотрев ее, начинает хохотать и, не скрывая своего юмора, замечает:

«- Какой там перитонит! Какая там апоплексия! Простая и чистейшая истерия. Немного бромистой воды, и через два часа синьора Нервина будет излечена.

«Этим, однако, не отвергается, что синьора Нервина действительно больна, что она очень страдает, а еще более заставляет страдать других, ибо, несмотря на все уверения старого домашнего врача, несмотря на частое повторение припадков, обыкновенно благополучно оканчивающихся, все-таки трудно привыкнуть к ним, потому что каждый раз являются новые, более угрожающие симптомы, и те самые успокоительные лекарства, которые столько раз помогали, вдруг оказываются недействительными, так что приходится прибегать к новым.

«С некоторых пор состояние бедной Конвульси значительно ухудшилось. Она потеряла любимого ребенка и перенесла вследствие этого столько огорчений, что не могла более поправиться. У ней нет никакого аппетита, и то немногое, что она съедает вследствие настояний своего мужа или доктора, не переваривается; с каждым днем она всё более худеет и слабеет, а нервные припадки ухудшаются и принимают необыкновенные и страшные формы.

«Прошлую ночь она провела очень плохо; она не могла спать на спине (как привыкла), потому что матрац давил и причинял ей боль. Два или три раза муж делал ей растирания хлороформом и морфием, но это была нелегкая задача, потому что больная не переносила прикосновения руки, а в доме не оказалось такой мягкой кисточки, которая бы не раздражала её чувствительной кожи. Однако хлороформ с морфием все-таки доставили ей несколько часов покоя и полудремоты, хотя не настоящего сна.

«Утром она встала, полная необыкновенной энергии, заявив мужу, что чувствует себя прекрасно и что желает пойти на кладбище, чтоб отыскать там могилу своего умершего дитяти. Боясь последствий такого психического возбуждения, муж тщетно старался отсоветовать ей это.

«- Дорогой мой, я чувствую себя как нельзя лучше, и если ты меня не отпустишь на кладбище, я выброшусь через окно».

«Она приказала позвать извозчика и сказала, что поедет одна. Она казалась спокойной, веселой и мило улыбалась.

«- Видишь, Джованни, как хорошо я себя чувствую, а когда я помолюсь над могилкой моей Анны, я буду еще веселее».

«Полтора часа спустя, синьора Нервина возвратилась домой, быстро взбежала по лестнице и с судорожной улыбкой, внушавшей страх, обратилась к мужу, отворившему ей дверь и испуганно глядевшему на нее, со следующими словами:

«- Видишь, Джованни, как я поздоровела. Я пошла и...

«Больше она не могла произнести ни слова и, как труп, свалилась на руки мужа.

«Уложенная в постель, она пришла в себя, но точно потеряла голос. Она говорила, смеялась, старалась казаться бодрой, но голос её был такой хриплый и слабый, что нужно было прикладывать ухо к её губам, чтобы не то что расслышать, а скорее догадаться о том, что она желает сказать.

«В продолжение утра она раз десять падала в обморок и снова приходила в себя. В промежутках между обмороками с нею случались такие страшные конвульсии, что нужны были соединенные усилия мужа, врача, служанки и кухарки, чтобы не дать ей свалиться с кровати на пол.


<<Назад

Читать далее>>


 

© 2013 Медицинские беседы. Powered by Kandidat CMS (0.0015 сек.)