Беседа XVI (окончание)

Скажу еще про себя. В моей приемной в Петербурге и теперь в Москве перебывало более 20 тысяч больных за 3-4 года и поэтому не трудно мне было изучить особенности эпидемической неврастении XIX-го века. Эти больные меня самого довели до такого нервного состояния, что ныне я при виде их прямо впадаю в отчаяние, так как знаю, что с каждым надо провести более часа времени и измышлять способы приноровиться к индивидуальной его особенности, а в конце концов нетерпение больного разрушит каждое лечение. Воображение и мнительность неврастеника, старающегося передать врачу все малейшие свои ощущения, рисует такие потрясающие картины, что неопытный или слабосердечный доктор переживает их вместе с больными. Трагедии и драмы на каждом шагу! Извольте все их выслушать, запомнить, перечувствовать! Но есть еще не выносимая особенность у многих истеричных - это страсть к обману и ко лжи. Обмануть, сочинить, налгать - первое удовольствие и далеко не всегда, врачу возможно проверить показания больного. Никогда не забуду одного случая в моей практике. Г-жа Нервин Нервозетти обратилась ко мне с просьбою, чтобы я не отказывал ей приезжать ночью, когда она умирает и падает из обморока в обморок. Согласившись из приличия на её убедительную просьбу, я начал лечение. Она не могла решительно ничего есть вследствие рвот, ее всю дергало, ночи не спала до рассвета и устраивала в своей квартире иллюминацию. Извозчики собирались у подъезда, воображая, что в доме танцевальный вечер, тогда как в зале никого не было, кроме самой Нервины, бегающей быстрыми шагами из угла в угол, или лежащей в обмороке посреди комнаты. С момента её появления у меня, я не знал, что значит спать покойно ночь. Наконец, однажды еду в ней в 3 часа ночи; зимою, во время сильной метели, и застаю ее умирающей. Дурноты, рвоты, слабый пульс, холодный пот, вздутость кишок, необычайная слабость, всё это мне рисовало печальную картину. Нервина передает мне свои ощущения дребезжащим голосом и объясняет, что она жива только благодаря служанке, которая проснулась от тишины в квартире и подумав, не случилось ли что с её барыней, вошла в залу, где она лежала без чувств на полу. Ни мои наблюдения, ни мои вопросы ничего не могли выяснить. Какая же причина наконец? Я ей предписал строгую диету, и она клялась, что ничего не ела, кроме двух ложек бульона и кусочка котлетки. Только под утро, когда ей стало лучше, я заметил некоторое бурчание в кишках и вышел расспросить проснувшуюся мать моей пациентки о том, что она вчера кушала. Каково было мое удивление: ничего не ела, кроме моченых яблок с брусникой! Это меня вывело уже из терпения и, приказав выпить слабительного лимонада, я уехал домой.

Однако, при нервности нашего века, при поголовном страдании человечества этою болезнью, нельзя рассчитывать, чтобы врачи электротерапевты могли одни справиться с злобою дня, а потому будет кстати нам коснуться здесь вопроса о причинах нервности современных людей, чтобы выяснить против чего обязаны бороться последователи Гиппократа.

Мантегацца отмечает также следующую особенность конца нашего века: недавно еще больные были в состоянии противостоять многочисленным кровопусканиям и бывшим в ходу ослабляющим средствам; в настоящее время почти всегда является потребность в подкрепляющих средствах.

«Если бы - говорит Мантегацца, - я должен был изобразить XIX век в карикатурном виде, я нарисовал бы его опирающимся на склянку бромистой воды и щупающим свой пульс. В другом месте он справедливо восклицает:

«Стоило очень, чтобы Иисус Христос дал себя распять зa провозглашение миру той святой заповеди, что все люди братья; -стоило, чтобы 89-й год морем крови создал для людей более человечное существование; стоило иметь столько мучеников мысли, стольких героев; стоило накопить столько знаний, собрать столько библиотек, чтобы иметь мужество на каждой странице наших книг, на каждой сцене наших театров, на каждом перекрестке сказать: что страданием переполнено наше существование, что жизнь - наказание и что небытие - единственная надежда, оставшаяся у людей, имевших несчастье родиться».

Я только что сказал, что врачи обязаны бороться против причин, служащих к увеличению нервных болезней XIX-го века, но, разумеется, в числе причин есть такие, которые они не во власти устранить. Так, по мнению некоторых европейских философов, впервые проявилась нервность в 1789 году, как продукт великой французской революции, идея которой затем развилась и расцвела. Беард подробно распространяется о свободе в Соединенных Штатах, как причине нервности в его отечестве, и с изумлением останавливается перед колоссальной тратой нервных сил в Америке при президентских и парламентских выборах. По моему мнению, эти философы начинают перечисление причин слишком издалека, хотя и нельзя отвергать, что при правительственных назначениях не существует такой массы избирателей и таких партийных стремлений. Нервы работают теперь для того, чтобы доставить равным драгоценное неравенство.

Далее философы указывают еще на следующие причины: Книга и перо подчинили себе всё и всех и стали орудием для всех.

Обязательное обучение стало первостепенной потребностью для всех цивилизованных стран, и, не взирая на дарованную всем свободу и на неисправимое неравенство человеческих мозгов, никто не волен быть невеждой. Стремление вовлечь всех людей в область познания сделало несчастными многих, которым не под силу пришлось это внезапное и необыкновенное напряжение. В настоящее время безграмотный человек - пятно, которое бесчестит нацию.

В коммерческих и промышленных делах только и слышно пощелкивание кнута, потому что всем нужно бежать, а им кажется, что они идут черепашьим ходом.

Ложное образование ведет поколения к нервности и несчастью. Заставить ненавидеть школу и учителей - вот цели, к которым направлена педагогическая система. «Знаете ли - спрашивает Мантегацца - на кого похож у нас новоиспеченный доктор? На страсбургского гуся, откормленного самой тяжелой и неудобоваримой пищей, которою, если он более не хочет есть, кормят насильственно посредством зонда. Тут и кости, и латынь, и логика, и метафизика, и психология, и физика, и химия и математика! Ничто так не походит на печень страсбургского гуся, как мозг человека, воспитываемого по современной системе» Большая часть учащихся спасается от крушения, забывая девять десятых из того, чему они учились напрасно и лишь для получения аттестата или диплома. Школа - первая инстанция их нервности, и ее по справедливости можно было бы скорее назвать камерой для пыток».

Железные дороги и телеграф - два величайших фактора в развитии нервности, и чем более совершенствуются и умножают способы выигрывать время, тем более страдают наши нервы, которые не могли видоизмениться с такою же быстротою, с какой мы двухколесную бричку преобразовали в курьерский поезд и почтовую тележку - в телеграф.

Мантегацца говорит далее: «эти рельсы, дрожащие под тяжестью огромных поездов, нагруженных людьми, которым некогда; эти телеграфные нити, передающие миллионы слов людей, которые стараются выиграть время, - это своего рода нервы, которые цивилизация прибавила к деликатному и хрупкому человеческому организму. И человек чувствует в своей груди вибрации и колебания всей этой огромной массы железа, которое его гальванизирует и тотализирует, как стрихнин лягушку, которое в его внутреннем мире отражает весь этот широкий мир со всеми проливаемыми в нём слезами, которое, как бы соединяя в одной артерии всю кровь всех народов земного шара, дает ему возможность чувствовать биение сердец всех миллионов его братьев. Эта поспешная, суетливая, бешенная жизнь требует большого напряжения со стороны нервной системы, следовательно и большого потребления возбуждающих средств, подобно тому, как локомотив потребляет тем более угля, чем большее расстояние ему приходится пробежать».

Кофе, вино, водка, коньяк, табак, чай и множество других возбуждающих средств стали насущной потребностью для людей.

Женщины, которые теперь курят, пьют ликеры и играют не менее мужей в карты, перестали служить мужчинам убежищем, где они прежде находили отдых от своей лихорадочной деятельности.

Философы указывают также на влияние на нас нервной литературы, нервной политики и нервной философии.

«Разве Зола не первый из неврастеников? - говорит Мантегацца. Этот писатель в возбужденности своего художественного творчества, зашел так далеко, что голое стало для него самой скромной темой, и ему ничего более не остается, как считать волоса на человеческом теле и вскрывать его внутренности, чтобы создать литературную анатомию».

Много чувствовать, всегда чувствовать, жил только для чувства, - вот последнее следствие болезненного состояния нашего организма.

«Мы видим - говорит философ - как уже одна только чрезмерная чувствительность имеет в результате ослабление энергии в сфере деятельности, пессимизм, ипохондрию, порок и преступление. А в общей сложности - несчастного человека и несчастное человечество».

Весьма странно, но даже у Мантегацца, этого вполне разумно-религиозного человека, не встречается указания на главную причину нашей нервности, а именно - на отсутствие религии. У религиозного человека не может быть ни раздраженной чувствительности, ни страстности, ни нетерпеливой поспешности, как в философии, так и в политике, и в литературе, и в промышленности и в торговле. Борьба в жизни, со всеми мелочами её проявления, во всех вопросах, начиная со школьной скамьи и кончая на последних ступенях общественной и государственной деятельности, у религиозного человека, убежденного в существовании на всё и на вся воли Всевышнего принимает форму умеренности и покорности и основывается на строгом исполнении своих обязанностей. Ни железные дороги, ни телеграф, ни требования непосильного образования, ни нервная политика не в состоянии пагубно повлиять на человека с умеренными желаниями в этой земной жизни. Убежденные в существовании царства небесного не будут добиваться земного неравенства и тратить на эту цель все свои силы ума и не станут жить изо дня в день в лихорадочно-нервном ожидании решения их политической судьбы. Как известно, у религиозных, а потому и покойных людей всегда одно правило: никуда не напрашиваться и ни от чего не отказываться.

Но возвращаюсь к вопросу о лечении неврастении в форме всеобщей болезни. Какие же средства имеют врачи для борьбы с этою повальною болезнью, кроме гальванизации и фарадизации, проповедываемых доктором Штейном?

Я ставлю на первом плане преследование пороков и упрочение нравственности, что вполне во власти медицины, в руки которой столь безотчетно отдается человечество. Об этом я уже достаточно говорил в известной моим собеседникам брошюре.

Наравне с этим стоит разумная проповедь гигиены и влияние врачей на школы и педагогику.

Каждый профессор, каждый доктор, каждый врач, который говорит с университетской или со школьной кафедры, который пишет книги, брошюры, статьи в журналах и газетах, каждый, лечащий в семьях, гимназиях и больницах, может оказать помощь в этом деле. Но часто врач должен сперва излечиться сам.


<<Назад

Глава семнадцатая>>


 

© 2013 Медицинские беседы. Powered by Kandidat CMS (0.0016 сек.)