Беседа XVII (продолжение)

«Если бы нам позволило время, я бы представил вам наглядные доказательства всех отступлений рыцарей бистурея. Вы бы увидели, что эти великие операторы, прооперировавши в течение некоторого времени без разбора вкривь и вкось и убедившись в ничтожестве полученных результатов, кончали тем, что наконец останавливались: с этого им бы следовало начать.

 «Каждый добросовестный и разумный хирург, который захотел бы прочесть со вниманием факты, относящиеся к восстановленным или ко вновь введенным в хирургии операциям, подтвердит, что большее число из них не только не принесло никакой пользы, но уже ранее носило на себе печать бесплодия.

«В последние годы много кричали о вырезывании гортани, зева, желудка, матки, почек и проч. Сколько из этих пациентов выздоровело? Сколько из них выиграло хоть что-нибудь от этих ужасных предприятий? Едва ли насчитается 10% Этим последним, я согласен, операция принесла пользу, но по отношению к остальным 90 больным, можно ли отрицать злоупотребление?

«Обращаю ваше внимание и вашу критику на следующее маленькое рассуждение. Возьмем сто случаев известной болезни. В известный период времени половину больных подвергают операции. Двадцать лет спустя операцию делают только одной четверти всего данного количества. Если в обеих сериях результаты одинаково благоприятны, то я прихожу к заключению, что из пятидесяти первых операций по меньшей мере двадцать пять были сделаны бесполезно.

 «Все хирурги знают или должны всё это знать. Так почему же они так поспешны; почему они так легкомысленно подвергают себя неудачам? На это они отвечают знаменитою аксиомою: лучше сомнительное средство, чем никакое. Но, за исключением некоторых случаев, их средство нисколько не сомнительно, будучи явно отвратительным и конечно худшим, чем сама болезнь; так что им можно также возразить следующими латинскими словами: primo non nocere (прежде всего не вредить).

«Кроме того они ссылаются на необходимость успокоить и утешить тех больных, которых они не в состоянии вылечить, и на свою обязанность продлить жизнь и облегчить страдания неизлечимых больных. Мы не остаемся глухи к таким человеколюбивым доводам, но с условием, чтобы ими не злоупотребляли и не пользовались для прикрытия других, менее благородных побуждений. Мы не считаем паллиативные операции ни бесполезными, ни вредными, но желаем, чтобы их предлагали и производили пациентам, не скрывая от них конечной их несостоятельности и чисто временного характера их облегчения.

«Вышесказанное заставляет нас рассмотреть еще другой аргумент, возбуждаемый публикою против хирургов. Нас упрекают в неискренности и в расточении обещаний, которых мы не можем выполнить. Эти обвинения, к несчастью, не безосновательны. Я первый сознаю, что невозможно говорить пациентам в глаза правду, что до некоторой степени их приходится обманывать, и что ненавистная ложь становится богоугодным делом, когда она утешает и успокаивает душевные страдания; я горячо ободряю чересчур любопытных, как, например, мужа или сына, которые при жене или матери спрашивают меня, опасна ли предлагаемая мною операция и можно ли от неё умереть. Я поступаю точно также с теми, кто требует, чтобы я поручился за успех; но в моих ответах самому больному или его близким я всегда, нахожу возможность давать понять истину в такой мере, чтобы конечный исход, каков бы он ни был, не мог никаким образом скомпрометировать мою честность, осторожность, а главное достоинство искусства.

«Поставим себя в положение матери, которой мы неосторожно и без обиняков обещали вылечить операциею её сына. После операции ребенок умирает. Мать, конечно, думает, что мы ее обманули или же, что мы сами ошиблись; в первом случае она нас обвиняет в обмане, а во втором - в невежестве. И затем начинаются истолкования мотивов обмана. Если дело касается несостоятельного больного, например в госпитале, то говорят хирург хотел произвести опыт. Если же, напротив, случай произошел в состоятельной семье, то говорят -хирург хотел нажиться. Трудно поверить, в какой степени укоренилось, в особенности в народе, убеждение, что в больницах самым бессовестным образом производят над пациентами всевозможные эксперименты. Неточность речи и споры, возникающие у изголовья больных между главным врачом больницы, слушателями и учениками или между этими последними, подтверждают эти подозрения, против которых, впрочем, нам нет причин особенно защищаться. Да, мы действительно производим опыты и не только в больницах, но и в частной практике, потому что эксперимент присущ искусству лечения, и врач, не делающий опытов, был бы мумиею или ленивцем; всё дело в том, чтобы терапевтические опыты производились по известным правилам, которых я не считаю нужным приводить здесь, но соблюдение которых исключает возможность упрека за их применение.

«Вопрос становится серьезнее, когда замешаны деньги. Я не решусь утверждать, насколько это злословие или истина; всегда найдутся злые языки, которые будут утверждать, что если бы Артарксеркс предложил подарки хирургу нашего времени, то он не встретил бы слишком суровый отпор, и что бескорыстие не есть преобладающее качество современных хирургов и, наконец, что денежное вознаграждение играет немаловажную роль в обсуждении оперативных показаний.

«Так как я применяю раскаленное железо в качестве хирурга, а не моралиста, то вы мне позволите не прижигать здесь язву, о существовании которой я хорошо знаю и скорблю душою; но ведь не одна наша профессия заражена ею при столь распространенном в настоящее время стремлении к наживе.

«Впрочем, наши предки были не лучше нас, если верить тому, что говорил в XVI веке Пьер Франко о своих собратьях цирюльниках, и что писал в прошедшем столетии автор памфлета, имеющего знаменательное заглавие: «Разбои хирургии».

«Бесполезными операциями злоупотребляют главным образом в безнадежных случаях и при неизлечимых болезнях.

«Некоторые пациенты, испробовав все терапевтические и медицинские средства, требуют нашего содействия, изъявляя готовность подвергнуться всякой предписанной нами операции. Иногда они жестоко страдают, иногда они истощены кровотечениями или же отравлены гнилостными продуктами глубокого нагноения; действительно, они возбуждают сострадание, и было бы бесчеловечно отказать им в операции, которая в состоянии хотя бы на время облегчить их страдания. Не существует хирурга, как бы он ни был богобоязлив, которому не приходилось в такого рода случаях делать разрез дыхательного горла или прокол мочевого пузыря, злоупотреблять природою и даже производить разрушения язвенных опухолей в различных частях тела посредством железа, едких прижиганий или огня. В этих случаях вопрос заключается только в применении паллиативных операций, о которых мы у же говорили выше.

«Злоупотребление бывает в тех случаях, когда операции делаются без настоятельной необходимости, если жизнь не находится в опасности или же, если ее уже ни чем нельзя спасти. В подобных случаях добросовестный хирург будет сдержан, так как он не в состоянии ни помочь, ни вылечить; он уступит место морфию или хлоралу; хирург же сомнительной нравственности не обещает ничего положительного, но говорит, что можно попробовать счастье, что бывали примеры, когда подобные болезни излечивались, что случалось даже в его собственной практике, и что кроме того, так как больной обречен на смерть, то риск не велик и прочее; он говорит, как лукавый адвокат, который всегда находит, что «можно потягаться на суде». Он делает операцию и больной или умирает, или остается всё в том же, если еще не в худшем положении. Врача, правда, выпроваживают вон, но хирургическое искусство тем не менее скомпрометировано, и если впоследствии в той же семье представится действительно настоятельная необходимость операции, то кто-нибудь из родных восстанет против неё, основываясь на неудаче предыдущего опыта.

«Настоящую речь можно было бы в строгом смысле озаглавить: Исповедь современного хирурга. Но так как я не причисляю себя к соучастникам и не прикрываюсь несправедливостью, то на меня, конечно, возведут обвинение в том, что я святотатствую, компрометирую моих сотоварищей и собратьев, оправдываю обвинения и злословия публики и, наконец, покоряюсь зловредной мании настоящего времени, гоняющейся без зазрения совести за нескромными разоблачениями и за крупными скандалами.

«Настоящая речь не содержит в себе ничего подобного. Мой ум нисколько не пропитан ядовитостью; я ненавижу шум и рекламу; я никогда ни на кого не клеветал, и никогда не писал ни бранных речей, ни обвинительных актов, я только очень люблю правду и не боюсь ее высказывать. С давних пор, пародируя знаменитый стих Вольтера, я беспрестанно повторяю: «Хирургия не то, что думает о ней суетная толпа». Кроме того я прибавлял: «Хирургия не то, что из нее делают сами хирурги». Вот это именно то, что я хотел изложить перед вами.

«Я хотел высказать непосвященным, что они не правы в том, что считают хирургию узкою специальностью, чем-то вроде точного ремесла, пожалуй искусства, которое, если исключить из него более возвышенную цель, можно поставить на ряду с искусством столяра и часовщика, что, кроме того, они не правы, требуя от хирургов такой же профессиональной непогрешимости, какая требуется от инженеров, строителей машин и предпринимателей общественных работ; и что они не правы еще и в том, что действия их беспрестанно противоречат их словам, так как они придают слишком большое значение ремеслу и оказывают недостаточно уважения к самим ремесленникам, и, наконец, высказывают легкомысленно свое суждение о вещах, в которых их некомпетентность слишком очевидна.


<<Назад

Читать далее>>


 

© 2013 Медицинские беседы. Powered by Kandidat CMS (0.0015 сек.)